Неточные совпадения
— Позор и срам! —
отвечал полковник. — Одного боишься, — это встречаться с Русскими за границей. Этот высокий господин побранился с доктором, наговорил ему дерзости за то, что тот его не так лечит, и замахнулся палкой. Срам просто!
— Считаю себя недостаточно подготовленным для этого, —
ответил Самгин, незаметно всматриваясь в распустившееся, оплывшее лицо жандарма. Как в ночь обыска, лицо было усталое, глаза смотрели мимо Самгина, да и весь
полковник как-то обмяк, точно придавлен был тяжестью парадного мундира.
Лицо
полковника вдруг обмякло, как будто скулы его растаяли, глаза сделались обнаженнее, и Самгин совершенно ясно различил в их напряженном взгляде и страх и негодование. Пожав плечами и глядя в эти спрашивающие глаза, он
ответил...
То, а не другое решение принято было не потому, что все согласились, а, во-первых, потому, что председательствующий, говоривший так долго свое резюме, в этот раз упустил сказать то, что он всегда говорил, а именно то, что,
отвечая на вопрос, они могут сказать: «да—виновна, но без намерения лишить жизни»; во-вторых, потому, что
полковник очень длинно и скучно рассказывал историю жены своего шурина; в-третьих, потому, что Нехлюдов был так взволнован, что не заметил упущения оговорки об отсутствии намерения лишить жизни и думал, что оговорка: «без умысла ограбления» уничтожает обвинение; в-четвертых, потому, что Петр Герасимович не был в комнате, он выходил в то время, как старшина перечел вопросы и ответы, и, главное, потому, что все устали и всем хотелось скорей освободиться и потому согласиться с тем решением, при котором всё скорей кончается.
— Ни единого, —
отвечал солдат. — Барыня у него года три померла, и не слышно, чтоб у него какие сродники были. Разве что дальние, седьма вода на киселе. Барыниных сродников много. Так те поляки, полковник-от полячку за себя брал, и веры не нашей была… А ничего — добрая тоже душа, и жили между собой согласно… Как убивался тогда
полковник, как хоронил ее, — беда!
Но Ромашов, безукоризненно отдавая честь и подавшись вперед на седле,
отвечает с спокойно-высокомерным видом: «Виноват, господин
полковник…
Он, быв спрошен об этом,
отвечал письменно, что ему на то было дано разрешение от Иосифа Алексеича Поздеева [Поздеев Иосиф Алексеевич (ум. в 1811 г.) —
полковник, известный в свое время масон.], а потом и от Федора Петровича Ключарева [Ключарев Федор Петрович (1754—1822) — драматург и мистик, с 1816 года сенатор.
— Это скорее может сделать губернатор и губернский предводитель, чем я: мы только наблюдаем, но никогда ничем не распоряжаемся, —
ответил ему
полковник.
Великий князь спросил
полковника, знает ли он содержание пакета. Барон Фридерикс
отвечал, что совсем не знает его, но что имеет приказание передать письмо в его руки в случае, если императора еще нет в Петербурге; он присовокупил, что такая же депеша послана в Варшаву.
— Думаю, —
отвечал сердито
полковник.
— Да, вон корова пропала, лучшая, шельмы этакие! —
отвечал полковник.
— Жалею! —
отвечал, немного краснея,
полковник: он в самом деле до гадости был бережлив на лошадей.
— Не знаю, —
отвечал полковник. Он знал, впрочем, эту песню, но не передал ее сыну, не желая заражать его вольнодумством.
— Очень рад, —
отвечал полковник, привставая со своего места.
— Непременно! —
отвечал он и торопливо повел обеих дам к
полковнику.
— Вот как, а! —
отвечал ему на это
полковник. — Ах, миленький мой! Ах, чудо мое! Ах, птенчик мой! — продолжал вскрикивать старик и, схватив голову сына, стал покрывать ее поцелуями.
— Да, недурной, —
отвечал полковник, несколько пораженный ее бойкостью.
— Не знаю! —
отвечал протяжно
полковник, видимо, недоумевая. — Это к нам! — прибавил он, когда экипаж, выехав из леска, прямо повернул на дорогу, ведущую к ним в усадьбу.
— Он у меня, ваше превосходительство, один! —
отвечал полковник. — Здоровья слабого… Там, пожалуй, как раз затрут… Знаю я эту военную службу, а в нынешних армейских полках и сопьется еще, пожалуй!
— Да, —
отвечал Еспер Иваныч протяжно и тоже слегка покраснел; да и
полковник как бы вдруг очутился в не совсем ловком положении.
— Нет, не надо, —
отвечал полковник: — эта вот комната для детей, а там для меня.
— Велел, —
отвечал Павел с досадою. Он обыкновенно всеми вещами отца распоряжался совершенно полновластно.
Полковник только прикидывался строгим отцом; но в сущности никогда ни в чем не мог отказать своему птенчику.
— Non, merci, [Нет, благодарю (франц.).] —
отвечал Вихров; ему всего скорее хотелось добраться до дела. — Я приехал с просьбой к вам,
полковник, — начал он, не откладывая времени.
— Я-с, я самый! —
отвечал полковник с самодовольством.
Полковник решительно ничего не понял из того, что сказал Еспер Иваныч; а потому и не
отвечал ему. Тот между тем обратился к Анне Гавриловне.
— Идем! —
отвечал полковник.
На все это Павел
ответил полковнику только пожатием руки и небольшою улыбкою.
— Да, она писала мне, —
отвечал Плавин вежливо
полковнику; но на Павла даже и не взглянул, как будто бы не об нем и речь шла.
— Отчего? —
отвечал он с досадой, — очень приятно иметь этакого дядюшку-заику,
полковника, и все это родство.
Генерал ничего не
ответил, но в душе был согласен с опытным
полковником: все это по внешности действительно казалось бунтом весьма значительных размеров, тогда как на самом деле оставалось все-таки одно лишь великое обоюдное недоразумение.
Вот на минуту растворилась дверь, и вышел из нее, вполне серьезный,
полковник Пшецыньский, представительно бряцая шпорами и поддетою на крючок саблей, причем кисточки его серебряных эполет болтались весьма эффектно. Он на ходу
ответил любезным склонением головы на общий поклон чиновников и, с озабоченным видом, прошел в прихожую, мимо майора, которого хотя и видел, но будто не заметил.
— Мм… нет, уж надобно послать, —
ответил он совершенно равнодушным тоном. — Потому — видите ли — этот
полковник, вероятно, успел уже там и мужикам погрозиться войском… так, собственно, я полагаю, на всякий случай надо послать… для того единственно, чтобы в их глазах авторитет власти не падал.
— Дома, дома! уж давно ждет пана
полковника, — радушно
ответила сдобная женщина, с удовольствием встретив гостя приветливой улыбкой.
— Очень приятно! Очень приятно-с! —
ответил полковник с поклоном, отличавшимся той невыразимо любезной, гоноровой «гжечностью», которая составляет неотъемлемую принадлежность родовитых поляков. — Я очень рад, что вы приняли это благоразумное решение… Позвольте и мне отрекомендоваться:
полковник Пшецыньский, Болеслав Казимирович; а это, — указал он рукой на двух господ в земско-полицейской форме, — господин исправник и господин становой… Не прикажете ли чаю?
На вопрос удивленного
полковника: зачем Форов так неожиданно покидает службу? — Филетер Иванович резко
отвечал, что он «с подлецами служить не может».
— Теперь,
полковник, вы меня напоили и накормили, так уж, по доброму русскому обычаю, спать уложите, а там завтра уж и спрашивайте. Сегодня я
отвечать не буду, сыт, пьян и спать хочу…
По-видимому, высокого, с английским пробором на затылке, жандармского
полковника заинтересовали эти басы, а полицмейстер, у которого был тоже пробор от уха до уха, что-то
отвечал на вопросы жандарма, потом качнул головой: «слушаю, мол», и начал проталкиваться на своих коротеньких ножках к выходу.
Я теперь не могу сказать, о чем была афиша: я делал вид, что читаю, а на самом деле прислушивался к разговору и помышлял, как бы провалиться сквозь землю, потому что бежать боялся: как бы не вызвать подозрения. До меня доносились отрывочные фразы
полковника, на которые односложно, как-то сквозь зубы, будто нехотя,
отвечал князь.
Полковник и говорит: «Сколько охотников?» Адъютант
отвечает: «Сто десять охотников».
— Ладно, знаю, — сумрачно
отвечал полковник. — Опять надуешь…
Я с недоумением посмотрел на него и
отвечал, что в таком случае, мне кажется, дочь
полковника ничего не в состоянии сделать.
Горчаков застал Суворова раздетым и лежащим на диване. Выслушав племянника, он
отвечал раздражительно, что готов вступить в службу не иначе, как с властью главнокомандующего екатерининского времени, то есть с правом награждать, производить в чины до
полковника и увольнять в отпуск и прочее. Князь Андрей возразил, что такой ответ он не может решиться передать его величеству.
— Бой идёт уже третий день… —
отвечал хорунжий. — Японцы четыре раза меняли позиции своих батарей, но мы счастливо и метко подбивали их, и наконец некоторые батареи замолчали… Японцы стали отступать… Мы подбили у них около десяти орудий, и
полковник Трухин с двумя сотнями казаков отправился взять подбитые орудия, но сотни были встречены цепью стрелков, открывших сильный огонь, и принуждены были отступать.
Вчера на мой тост за нашу доблестную армию,
полковник Леш любезно
ответил тостом за другую тоже сильную армию — русскую печать.
— Образ мыслей здесь самый, вашество, благонамеренный, —
отвечал полковник, — и если б только начальство уважило мое ходатайство о высылке отставного поручика Шишкина, то смело могу сказать…
—
Ответивши таким манером смотрителю, покойный улыбнулся этак и говорит солдатикам:"А что, ребята, к пяти часам будем в Рахине?"Ну, разумеется: ради стараться! Сейчас — барабаны! Песенники вперед! на приступ! гора к черту! — и к пяти часам у нас уж кипел горячий бой под Рахиным! К шести часам гидра была при последнем издыхании, а в девять
полковник уж был в Яжелбицах и говорил мне: ну, теперь я надеюсь, что и ты не скажешь, что я ухи не заслужил? И скушал разом целых три тарелки!
— Закусить! Ха-ха-ха! Закусить! —
отвечал Фома с презрительным хохотом. — Сперва напоят тебя ядом, а потом спрашивают, не хочешь ли закусить? Сердечные раны хотят залечить какими-нибудь отварными грибками или мочеными яблочками! Какой вы жалкий материалист,
полковник!
— Ничем,
полковник, —
отвечал Фома с постной миной. — Продолжайте не обращать на меня внимания и будьте счастливы без Фомы.
— Не беспокойтесь обо мне,
полковник, —
отвечал Фома слабым голосом, голосом человека, прощающего врагам своим. — Сюрприз я, конечно, хвалю: это изображает чувствительность и благонравие ваших детей. Стихи тоже полезны, даже для произношения… Но я не стихами был занят это утро, Егор Ильич: я молился… вы это знаете… Впрочем, готов выслушать и стихи.
— Будьте спокойны, — сказал Паткуль; потом присовокупил по-французски, обратившись к офицеру, стоявшему в уважительном положении недалеко от него, и указав ему на солдат, вломившихся было в дом: — Господин
полковник Дюмон! рассейте эту сволочь и поставьте у всех входов стражу с крепким наказом, что за малейшую обиду кому бы то ни было из обитателей Гельмета мне будут
отвечать головою.